citat: рассказ





Так вот, в субботу днём в вагоне для некурящих пассажиров ехала Феклуша.
Фёкла Тимофеевна Разуваева.
Она из Лигова до Ленинграда ехала за товаром…
Едет и едет…
А после, от полной скуки, стала Фекла Тимофеевна подрёмывать.
Что ли в тёплом вагоне её, милую, развезло или скучные картины природы на нее подействовали,
но только начала Фекла Тимофеевна клевать носом.
И зевнула.
Первый раз зевнула – ничего.
Второй раз зевнула во всю свою ширь – аж все зубы можно пересчитать.
Третий раз зевнула еще послаще.
А военный, который наискось сидел, взял и добродушно сунул ей палец в рот.
Пошутил.
Ну, это часто бывает – кто-нибудь зевнет, а ему палец в рот.
Но, конечно, это бывает, между, скажем, настоящими друзьями, заранее знакомыми или родственниками со стороны жены.
А этот, совершенно незнакомый.
Фекла Тимофеевна в первый раз его видит.
По этой причине Фекла Тимофеевна, конечно, испугалась.
И, с перепугу, поскорей захлопнула свой чемодан.
И довольно сильно тяпнула военного за палец.
Ужасно тут закричал военный.
Начал кричать и выражаться.
Мол, палец ему почти начисто оттяпали.
Полез было драться, но пассажиры остановили.
Тем более, что палец совершенно не оттяпали, а просто немного захватили зубами.
И крови-то почти не было – не больше полстакана.
Началась легкая перебранка.
Военный говорит:
– Я, – говорит, – ну, просто пошутил.
Если бы, говорит, я вам язык оторвал или что другое, тогда кусайте меня, а так, говорит, я не согласен.
Я, говорит, военнослужащий и не могу дозволить пассажирам отгрызать свои пальцы.
Фекла Тимофеевна говорит:
– Ой! Если бы ты мне за язык взялся, я бы тебе полную кисть руки оттяпала. Я не люблю, когда меня за язык хватают.
Начала тут Фекла Тимофеевна на пол сплевывать, дескать, может, и палец-то, черт знает, какой грязный и, черт знает, за что брался – нельзя же такие вещи строить – негигиенично.
Но тут ихняя дискуссия была нарушена – подъехали к Ленинграду.
Фекла Тимофеевна еще слегка полаялась со своим военным и пошла на Щукин.

Зощенко (из рассказа Весёленькая история)




Салтыков-Щедрин
ГИЕНА (отрывки)

Загляните в любую Зоологию и всмотритесь в изображение гиены.
Ее заостренная книзу мордочка не говорит ни о лукавстве, ни о подвохе, ни о жестокости, а представляется даже миловидною.
Это хорошее впечатление она производит благодаря небольшим глазкам, в которых светится благосклонность.
У ксендзов такие умильные глаза бывают…
Или вот у чиновников, которым доверено наградные списки набело переписать, и они, чтобы всех обнадёжить, начинают всем одинаково улыбаться…
Кто бы подумал, что это изображение принадлежит одной из тех гиен, о которых с древних времен сложилась такая нехорошая репутация?!
Древние видели в гиене нечто сверхъестественное и приписывали ей силу волшебных чар.
Этот взгляд на гиену, в значительной мере, господствует и поныне между аборигенами тех стран, где обитают эти животные.
Мало того: арабы убеждены, что гиены не что иное, как замаскированные волшебники, которые днём являются в виде людей, а ночью принимают образ зверя, на погибель праведных душ…
Сверх того, гиена нападает только на слабых, спящих и беззащитных и, кроме того, нередко заходит в дома и уносит маленьких детей.
Вообще дети - любимое лакомство гиены-оборотня…
За всем тем, по свидетельству того же Брэма, насколько гиена ехидна, настолько она и труслива…
Гиен можно даже приручать.
Достигается приручение довольно легко: стоит только чаще прибегать к побоям и к купанью в холодной воде.
Прирученные таким образом гиены, рассказывает Брэм, завидевши его, вскакивали с радостным воем, начинали вокруг него прыгать, клали передние лапы ему на плечи, обнюхивали лицо, наконец поднимали хвост совсем прямо кверху и высовывали вывороченную кишку на 2 дюйма из заднего прохода.
Одним словом, человек восторжествовал и тут, как везде; только вот высунутая кишка - это уж лишнее.

«Но что же означает вся эта история и с какою целью она написана?» - быть может, спросит меня читатель -
А вот именно затем я её и рассказал, чтобы наглядным образом показать, что «человеческое» всегда и неизбежно должно восторжествовать над «гиенским».
Иногда нам кажется, что «гиенское» готово весь мир заполонить, что оно вот-вот задушит все живущее.
Такие фантасмагории случаются нередко.
Кругом раздается дьявольский хохот и визг; из глубины мрака несутся возгласы, призывающие к ненависти, к сваре, к междоусобью.
Всё, словно непроницаемым пологом, навсегда заслонено ненавистническим, клеветническим, гиенским!..
Но это - громадное и преступное заблуждение.
«Человеческое» никогда окончательно не погибало, но и под пеплом, которым временно засыпало его «гиенское», продолжало гореть.
И впредь оно не погибнет, и не перестанет гореть - никогда!
Ибо для того, чтобы оно восторжествовало, необходимо только одно: осветить сердца и умы сознанием, что «гиенство» вовсе не обладает теми волшебными чарами, которые приписывает ему безумный и злой предрассудок.
Как только это просветление свершится, не будет надобности и в приручении «гиенства» - зачем?
оно все-таки не перестанет смердить… но будет все дальше и дальше удаляться вглубь,
покуда, наконец, море не поглотит его, как древле оно поглотило стадо свиней.

Салтыков-Щедрин




М.Зощенко

Хочется рассказать про одного начальника. Очень уж глубокоинтересная личность…
Так вот, извольте видеть, было это в небольшом городе. Даже не в городе, а в местечке.
И было это в воскресенье.
Представьте себе - весна, весеннее солнышко играет. Природа, так сказать, пробуждается. Травка, возможно что, зеленеть начинает.
Население, конечно, высыпало на улицу. Панели шлифует.
И тут же среди населения гуляет собственной персоной помощник начальника местной милиции Дрожкин.
С супругой. Прелестный ситцевый туалет. Шляпка. Зонтичек. Галоши.
И гуляют они, ну, прямо, как простые смертные. Не гнушаются. Прямо, так и прут под ручку по общему тротуару.
Доперли они до угла бывшей Казначейской улицы. Вдруг, стоп.
Среди, можно сказать, общего переходного тротуара - свинья мотается.
Такая, довольно крупная свинья, пудов, может быть, на семь.
И пес ее знает, откуда она забрела. Но факт, что забрела, и явно нарушает общественный беспорядок.
А тут, как на грех - товарищ Дрожкин с супругой.
Господи, твоя воля! Да, может, товарищу Дрожкину неприятно на свинью глядеть?
Может, ему во внеслужебное время охота на какую-нибудь благородную часть природы поглядеть?
А тут свинья. Господи, твоя воля, какие неосторожные поступки со стороны свиньи!
И кто такую дрянь выпустил наружу? Это же, прямо, невозможно!
А главное - товарищ Дрожкин вспыльчивый был. Он сразу вскипел.
– Это, – кричит, – чья свинья? Будьте любезны ее ликвидировать.
Прохожие, известно, растерялись. Молчат. Начальник говорит:
– Это что ж делается средь бела дня! Свиньи прохожих затирают. Шагу не дают шагнуть. Вот я ее сейчас из револьверу тяпну.
Вынимает, конечно, товарищ Дрожкин револьвер…
Только хотел начальник свинку угробить - жена вмешалась. Супруга.
– Петя, - говорит, – не надо ее из револьверу бить. Сейчас, может быть, она под ворота удалится.
Муж говорит:
– Не твое гражданское дело. Замри на короткое время. Не вмешивайся в действия милиции.
В это время из-под ворот такая небольшая старушка выплывает. Выплывает такая небольшая старушка и что-то ищет.
– Ахти, – говорит, – господи! Да вот он где, мой кабан. Не надо его, товарищ начальник, из пистолета пужать. Сейчас я его уберу.
Товарищ Дрожкин обратно вспылил. Может, ему хотелось на природу любоваться, а тут, извиняюсь, неуклюжая старуха со свиньей.
– Ага, – говорит, – твоя свинья! Вот я ее сейчас из револьверу трахну. А тебя в отделение отправлю. Будешь свиней распущать.
Тут опять жена вмешалась.
– Петя, – говорит, – пойдем, за ради бога. Опоздаем же на обед.
И, конечно, по глупости своей супруга за рукав потянула, – дескать, пойдем.
Ужасно побледнел начальник милиции.
– Ах, так, – говорит, – вмешиваться в действия и в распоряжения милиции! За рукава хватать! Вот я тебя сейчас арестую.
Свистнул тов. Дрожкин постового.
– Взять, – говорит, – эту гражданку. Отправить в отделение. Вмешивалась в действия милиции.
Взял постовой неосторожную супругу за руку и повел в отделение.
Народ безмолвствовал.
А сколько жена просидела в милиции и каковы были последствия семейной неурядицы – нам неизвестно.

М.Зощенко (из рассказа Административный восторг)





Антон Макуни рассказ
ТРУДНЫЙ ЭПИЗОД

Съемки фильма о 1917-м подходили к концу. Осталось снять всего один эпизод.
Режиссер Коньков горячо объяснял одетому в матросскую форму актеру Андрею Пухову:
— Вы, Андрей, революционный матрос. Вы возмущены вопиющей несправедливостью, царящей вокруг. Эксплуатацией, взяточничеством, коррупцией царских чиновников, цены беспрерывно растут, инфляция… Вас душит гнев и ненависть. И вы кричите: «Сволочи! Кровопийцы! Замучили! Сколько можно терпеть?!», хватаете винтовку, стреляете вверх. Далее пойдут кадры штурма Зимнего дворца. Понятно?
— Понятно, — уныло ответил Пухов.
— Приготовились! Мотор! — скомандовал режиссер.
Пухов, сгорбившись, вышел на середину съемочной площадки, вяло потоптался на месте, нехотя тряхнул винтовкой, и пробубнил:
— Сволочи… Кровопийцы…
— Стоп-стоп-стоп! — прервал съемочный процесс Коньков. — Не верю! Совсем не верю! Что вы играете? Вы же — матрос! Революционный! Где ненависть в глазах? Где возмущение, рвущееся из груди? Давайте по новой! Приготовились… Дубль два. Мотор!
Пухов снова вышел на середину площадки и, с трудом сдерживая зевоту, начал: «Своло…»
— Стоп! — закричал режиссер. — Андрей! Ну как вам объяснить? Вы же не матрос! Вы… барышня какая-то! Где порыв? Где возмущение? Где ненависть? Вы должны показать, как вас достали! До-ста-ли! Понимаете? Давайте третий дубль. Мотор!
Но и третий дубль не удался.
— Сволочи… Кровопийцы… — промямлил Пухов и… уронил винтовку.
— Все! Хватит! Перерыв! — заорал побагровевший режиссер Коньков и, чтобы хоть немного отвлечься, пультом включил стоящий у стены телевизор. Там шли последние известия. Члены съемочной группы разбрелись по углам… Актер Пухов положил винтовку на пол, присел рядом с ней и закрыл глаза.
— Тарифы на электроэнергию скоро вырастут вдвое, — бодро объявил теледиктор.
Услышав это, Пухов открыл глаза.
— Цены на бензин и не думают опускаться, — пророкотал телеведущий. — В следующем году их рост составит…
Пухов приподнялся и вперился в экран.
— Не отстает и телефонная сеть, — лучезарно улыбнулся с экрана телеведущий. — Оплата услуг связи возрастет…
Пухов вскочил.
— Пассажирские перевозки убыточны, — тем временем сообщил диктор. — Поэтому МПС планирует поднять цены на билеты уже со следующего…
— Сволочи! Гады! Кровопийцы! Угнетатели трудового Народа! — схватив винтовку, и потрясая ей, зарычал Пухов. — Всех перестреляю! Сколько можно терпеть!..




Михаил Зощенко
СИЛА ТАЛАНТА

Успех актрисы Кузькиной был потрясающий.
Публика била ногами, рычала.
Поклонники актрисы кидали на сцену цветы, кричали:
- Кузькина! Ку-узькина!
Один из наиболее юрких поклонников пытался проникнуть на сцену через оркестр, но был остановлен публикой.
Тогда он бросился в боковую дверь с надписью: «Посторонним воспрещается» - и скрылся.
Актриса Кузькина сидела в артистической уборной и думала.
Ах, именно о таком успехе она и мечтала.
Потрясать сердца.
Облагораживать людей своим талантом…
Но тут в дверь постучали.
- Ах, - сказала актриса, - войдите.
В комнату стремительно вошел человек.
Это был юркий поклонник.
Он до того был боек в своих движениях, что актриса не могла даже его лица рассмотреть.
Он бросился перед ней на колени и, промычав: «Влюблен… потрясен»,
схватил брошенный на пол сапог и стал покрывать его поцелуями.
- Позвольте, - сказала актриса, - это не мой сапог, это комической старухи… Вот мой.
Поклонник с новой яростью схватил актрисин сапог.
- Второй… - хрипел поклонник, ползая на коленях, - где второй?
«Господи! - подумала актриса. - Как он в меня влюблен!»
И, подавая ему сапог, робко сказала:
- Вот второй… А вон там мой лиф…
Поклонник схватил сапоги и лиф и торжественно прижал их к груди.
Актриса Кузькина откинулась в кресле.
Господи! Что можно сделать силой таланта! Довести до невменяемости…
Успех! Какой успех! Поклонники врываются к ней, целуют ее обувь. Счастье! Слава!
Потрясенная своими мыслями, она закрыла даже глаза.
- Кузькина! - громко закричал режиссер. - Выход!
Актриса очнулась. Поклонника с сапогами уже не было.
После выяснилось: кроме сапог и лифа, из уборной исчезла коробка с гримом, парик и -
один сапог комической старухи: другого поклонник не нашел.
Другой лежал под креслом.

М.Зощенко



Аркадий Аверченко
Русский в Европах (коротко)

В курзале одного заграничного курорта собралась за послеобеденным кофе самая разношерстная компания…
Разговор шел благодушный, послеобеденный.
- Вы, кажется, англичанин? - спросил француз высокого бритого господина. - Обожаю я вашу нацию: самый дельный вы, умный народ.
- После вас, - с любезностью поклонился англичанин…
- Вы, японцы, - говорил немец, - изумляли и продолжаете изумлять нас, европейцев. Благодаря вам слово «Азия» перестало быть символом дикости, некультурности.
- Недаром нас называют «немцами Дальнего Востока», - скромно улыбнувшись, ответил японец…
В другом углу грек тужился, тужился и наконец сказал:
- Замечательный вы народ, венгерцы!
- Чем? - искренно удивился венгерец.
- Ну, как же… Венгерку хорошо танцуете.
- И вы, греки, хорошие.
- Да что вы говорите?! Чем?
- Ну… вообще. Приятный такой народ. Классический. Маслины вот тоже. Периклы всякие.
А сбоку у стола сидел один молчаливый человек и, опустив буйную голову на ладони, сосредоточенно печально молчал.
Любезный француз давно уже поглядывал на него. Наконец, не выдержал, дотронулся до его широкого плеча:
- Вы, вероятно, мсье, турок? По-моему - одна из лучших наций в мире!
- Нет, не турок.
- А кто же, осмелюсь спросить?
- Русский я!..
- Русский? Да что вы говорите?.. Альфред, Мадлена! Вы хотели видеть настоящего русского - смотрите скорее!
- Где, где?..
- Немца бы от него подальше убрать. А то немцы больно уж ему насолили… как бы он его не тово!..
- Очень вас большевики мучили? - спросил добрый японец…
- А что такое взятка? Напиток такой или танец?
- А правда ли, что если русскому рабочему запеть «Интернационал», он сейчас же начинает вешать на фонаре прохожего человека в крахмальной рубашке и очках?
- А правда, что некоторые русские покупали фунт сахару за пятьдесят рублей, а продавали за тысячу?
- Правда ли, что разбойнику Разину поставили на главной площади памятник?..
- Горит!! - крикнул вдруг русский, шваркнув полупудовым кулаком по столу.
- Что горит? Где? Боже мой…
- Душа у меня горит! Эй, кельнер, камерьере, шестерка - как тебя там?! Волоки вина побольше! Всех угощаю! Поймёте ли вы тоску души моей?! Сумеете ли заглянуть в бездну души славянской… Эх-ма!..
Сгущались темно-синие сумерки.
Русский, страшный, растрепанный, держа в одной руке бутылку, а кулаком другой руки грозя заграничному небу, говорил:
- Сочувствуете, говорите? А мне чихать на ваше заграничное сочувствие!! Вы думаете, вы мне все - мало моей жизни отняли? Ты, немецкая морда… Разве я могу забыть? А тебе разве забуду, как ты своих носатых китайских чертей прислал - нашу дор… доррогую Россию губить? А венгерец… тоже и ты хорош… Ох, горько мне с вами, ох, тошнехонько… Пить со мной вы можете сколько угодно, но понять мою душеньку?! Горит внутри, братцы! Закопал я свою молодость, свою радость в землю сырую… «Умру-у, похоронят, как не-е жил на свете!»…
И долго еще в опустевшем курзале, когда все постепенно, на цыпочках, разошлись, - долго еще разносились стоны и рыдания полупьяного одинокого человека… И долго лежал он так, неразгаданная мятущаяся душа, лежал, положив голову на ослабевшие руки, пока не подошел метрдотель…

Аверченко





Михаил Зощенко
ЛЮБОВЬ (коротко)

Вечеринка кончилась поздно…
Вася Чесноков надел шубу и вышел с Машенькой на улицу, крепко взяв ее под руку.
Было холодно. Светила луна. И под ногами скрипел снег…
– Вот вы смеетесь и зубки скалите, - сказал Вася, - а я действительно, Марья Васильевна, горячо вас обожаю и люблю. Вот скажите: лягте, Вася Чесноков, на рельсы, и лежите до первого трамвая - и лягу. Ей-богу…
– Да бросьте вы, - сказала Машенька, - посмотрите лучше, какая чудная красота вокруг, когда луна светит.
– Да, замечательная красота, - сказал Вася, глядя с некоторым изумлением на облупленную штукатурку дома… Вот многие учёные и партийные люди отрицают чувства любви, а я, Марья Васильевна, не отрицаю. Я могу питать к вам чувства до самой моей смерти и до самопожертвования. Ей-богу… Вот скажите: ударься, Вася Чесноков, затылком об ту стенку - ударюсь…
Парочка вышла на Крюков канал.
– Ей-богу, - снова сказал Вася, - хотите вот - брошусь в канал? А, Марья Васильевна? Вы мне не верите, а я могу доказать…
Вася Чесноков взялся за перила и сделал вид, что лезет.
– Ах! - закричала Машенька. - Вася! Что вы!
Какая-то мрачная фигура вынырнула вдруг из-за угла.
– Чего разорались? - тихо сказала фигура, подробно осматривая парочку.
Машенька в ужасе вскрикнула и прижалась к решетке.
Человек подошел ближе и потянул Васю Чеснокова за рукав.
– Скидавай пальто. Да живо. А пикнешь - стукну по балде, и нету тебя. Понял, сволочь? Скидавай!
Вася дрожащими руками расстегнул шубу и снял.
– И сапоги тоже сымай!..
– Даму не трогаете, а меня - сапоги снимай, - проговорил Вася обидчивым тоном, - у ей и шуба, и калоши, а я сапоги снимай.
Человек спокойно посмотрел на Машеньку и сказал:
– С её снимешь, понесёшь узлом - и засыпался. Знаю, что делаю.
Вася Чесноков присел на снег и стал расшнуровывать ботинки.
– У ей и шуба, - снова сказал Вася, - и калоши, а я отдувайся за всех…
Человек напялил на себя Васину шубу, сунул ботинки в карманы и сказал:
– Сиди и не двигайся и зубами не колоти. А ежели крикнешь или двинешься - пропал. Понял, сволочь?..
Человек поспешно запахнул шубу и исчез.
Вася обмяк, скис и кулем сидел на снегу, с недоверием посматривая на свои ноги в белых носках.
– Дождались, - сказал он, со злобой взглянув на Машеньку. - Я же её провожай, я и имущества лишайся. Да?..
Когда шаги грабителя стали совершенно неслышны, Вася Чесноков заерзал вдруг ногами по снегу и закричал тонким, пронзительным голосом:
– Караул! Грабят!
Потом сорвался с места и побежал по снегу, в ужасе подпрыгивая и дергая ногами.
Машенька осталась у решётки.

Зощенко





АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО
ПОД ЛУЧОМ ЗДРАВОГО СМЫСЛА (коротко)

Однажды в военное министерство одной страны явился человек и сказал:
- Я сделал новое важное открытие в военном воздухоплавании и хочу продать его…
Все очень обрадовались и повели изобретателя к генералу.
- В чем заключается ваше изобретение?
- Я придумал тип дирижабля, который не боится ни дождя, ни ветра, ни бури. Не купите ли?
- Да! - сказал генерал, просмотрев чертежи. - Сколько вы хотите за это изобретение?
- Миллион.
- Прекрасно! - воскликнул генерал - Вот вам миллион. Если придумаете еще что нибудь - приходите.
- А у меня еще есть что-то для вас, - подмигнул незнакомец. - Я изобрел пушку, которая легко подшибает придуманный мной дирижабль…
Ничего не поделаешь. - поморщился генерал. - Мы должны купить вашу ужасную пушку, потому что вы можете продать ее кому нибудь другому. Сколько?
- Миллион.
Генерал расплатился с изобретателем, похлопал его по плечу и сказал:
- А вы очень способный человек… придумать такую ужасную, грозную пушку…
- Она, действительно, страшна. Но… я придумал для дирижабля такую крепкую оболочку (мой секрет!), которую моя пушка даже и не поцарапает!..
Генерал тяжело вздохнул и сказал:
- Сколько?
- Миллион.
- О, Господи! Вот человек!.. Ну, ладно. Берите еще миллион. Разоряйте нас!
Незнакомец получил деньги, пожал генералу руку и сделал шаг к выходу.
- Послушайте! - остановил его генерал. - Вы, действительно, уверены, что ваша оболочка непробиваема?
- Без сомнения, непробиваема… Если не будут изобретены новые ядра, особо-разрушительной силы…
- А они не будут изобретены? - вздрогнул генерал.
- Они уже изобретены!
- Кем?
- Мною.
- О, чёрт!.. - И, конечно, вы предложите продать нам эти новые ядра… А когда мы у вас купим ядра, вы намекнете что у вас есть еще одна броня, самого непроницаемого качества… и продадите ее за свой идиотский миллион, а потом придумаете новые ядра?!
- Без сомнения.
Генерал вырвал клок волос из своей головы и заревел:
- Чтоб вы пропали, проклятый! Вы завели нас в такой тупик, в котором вся наша страна завязнет, разорится и погибнет. Скажите, кто вы такой?!..
Я - Здравый Смысл!.. У вас слабый ум и вы не можете понять, что - безразлично, разорится ли ваша страна на вооружения в десять лет, или в десять минут…
И, оглушительно хлопнув дверью, незнакомец выбежал из военного министерства указанной выше страны.

Аверченко





САША ЧЁРНЫЙ
КОМАРИНЫЕ МОЩИ (отрывки из рассказа)

Вот вы мою Наташу помните… Цветок полевой, кровь с кефиром.
Прохожие шеи сворачивали, до того у нее линии натуральные были.
Плечики, щечки и тому подобное. Виолончель…
Хоть садись да пиши с нее плакат для голландского какао…
А теперь… Видали, что моя Наташа, на других глядя, над собой сделала? Начала гурией, кончила фурией…
Подкатился я как-то к ней: ну скажи, Ната, ниточка ты моя, для кого это ты себя в гвоздь заостряешь?
Не для меня же, надеюсь. Вкусы мои тебе с детства известны.
А ежели, не дай Бог, для других, - то где же такие козлы противоестественные, чтобы на твое плоскогорье любоваться стали?
Сузила она только глаза, как пантера перед прыжком…
Два часа я потом у нее же, дурак, перед закрытой дверью прощенья просил… сто франков дал - простила.
А сколько терпит?..
Утром корочку поджаренную пососет, в обед два лимона выжмет, вечером простоквашей рот прополощет.
Ночью невзначай проснешься: лежит она рядом, губы дрожат, глаза сухие, голодные… Как у вурдалака.
Даже подвинешься к краю - как бы зубами не впилась.
А в чем дело? Хлеб толстит, картофель распирает, мясо разносит, молоко развозит…
Да еще раз в неделю полную голодовку объявляет. Ну, само собой, - меня же и грызет с утра до ночи от раздражения.
Дочка даже, тринадцатилетняя килька, туда же. Линию себе выравнивает…
- Ты, говорю, чучело, растешь - тебе питаться надо. Я в твоем возрасте даже сырые вареники на кухне крал, до того жадный был.
Фыркнет, скажет что-нибудь, чего ни в одном словаре нет, и отвернется.
- На кого, комариные мощи, фыркаешь? На отца?
Мать за нее: не вмешивайтесь, пожалуйста. Я свою дочь не в кормилицы готовлю…
Только и слышишь: сантиметра три, слава Богу, за неделю спустила…
Для кого старается? Инвалид столетний и тот отвернется…
А главный вопрос - я-то из-за чего страдаю? Доход у меня кое-какой есть… Кручусь, кручусь, как козел на ярмарке.
Кулебяку-то я свою насущную заслужил?
Придешь домой, носом потянешь: прежде хоть обедом пахло, а теперь одной голой пудрой…
По ночам даже пельмени снятся, гуси с кашей мимо носа летают. Только одного за лапку поймаешь, ан тут и проснешься…
Да-с. Мода…
А я так полагаю: ежели бы завтра шутники какие пропечатали, что модно щипцы для завивки в ноздре носить, - все дамы так оптом носы бы и продырявили. Уж мои-то первые, будьте покойны-с.
И опять: почему портные, дураки, ее не отменят? Сговорились бы с фабрикантами и готово.
Ведь на полную даму и материи больше идет…
Да и фермерам и лавочникам, посудите, какая прибыль, ежели вся женская часть на натуральные продукты набросится!..
Я уж и то прикидывал: не через женский ли недоед и весь мировой кризис колом встал?
Как вы полагаете?..

Саша Черный




Аркадий Аверченко
ТЯЖЁЛОЕ ЗАНЯТИЕ (коротко)

Недавно в Думе какой-то депутат сказал речь, приблизительно, следующего содержания:
- Я не говорю, что нужно бить инородцев, вообще… Поляков, литовцев и татар можно и не бить… Но евреев бить можно и нужно - я удивляюсь, как этого не понимают!?..
Многие изумлялись:
- Что это такое? Как человеческая голова может родить подобную мысль?
Вот как:
Однажды депутат не пошел в Думу, а остался дома и сидел в кабинете, злой, угрюмый, раздражительный.
- Что с тобой? - спросила жена.
- Речь бы мне нужно сказать в Думе. А Речи нету.
- Так ты придумай, - посоветовала жена.
- Да как же придумай! Вот сижу уже третий час, стараюсь, как ломовая лошадь, а голова все не думает!..
- А голова то у тебя большая, - сказала жена, смотря на мужа.
- Да чёрт ли в ней, что большая! Чего не надо - то она думает: о цветочках там, о столе. А как к речи - стоп. Молчит.
- А ты поболтай ею! Пошибче… Может, мозги застоялись.
Депутат покорно поболтал головой.
- Ну?
- Ничего. Молчит.
Жена вздохнула и вышла из комнаты.
- Тише! - крикнула она детям. - Не мешайте папе. Ему нехорошо.
- А что с ним? - спросили дети.
- Голова молчит.
А в кабинете сидел отец опечаленных малюток, тряс тяжелой головой и бешено шипел:
- Да думай же! Думай, проклятая.
К обеду вышел еще более злой, с растрепанными волосами.
Проходя в дверь, злобно стукнул головой о косяк и заревел:
- Будешь ты думать? Вот тебе! Думай, думай.
Дети испугались. Заплакали.
- Что это он, мама?
- Не бойтесь. Это он голову разбудить хочет. Голова у него заснула…
Около семи часов из кабинета послышался легкий стук, шорох и скрип.
- Что это скрипит, мама? - спрашивали дети, цепляясь за юбку матери.
- Ничего, милые. Не бойтесь. Это папа думает.
- Тяжело, небось? - спросил малютка Ваня.
- А ты как полагаешь!.. Никогда в роду у нас этого не было. Чтобы думать.

Депутат стоял на трибуне.
- Говорите же! - попросил председатель. - Чего ж вы молчите?
- Сейчас, сейчас, - тяжело дыша, прошептал депутат. - Дайте начать. О, чем бишь я хотел…
На лбу надулись черные жилы. Теплый пот струился по лицу, скатываясь за воротник. Ну, же! Скорее.
- Сейчас, сейчас.
Глаза вылезли из орбит. Голова качнулась на шее, вздрогнула… послышался явственный треск, лязг и потом шорох, будто бы где-то осыпалась земля или рукой перебирали камушки. Что то затрещало, охнуло… депутат открыл рот и с усилием проревел:
- Я не говорю, что нужно бить инородцев, вообще… Поляков, литовцев и татар можно и не бить… Но евреев бить можно и нужно - я удивляюсь, как этого не понимают!?..
Вот - откуда взялась эта речь.

Аверченко





Аркадий Аверченко
СОЛИДНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ (отрывки из рассказа)

В тот вечер, с которого все началось, я, по обыкновению, прочел календарный листок…
Я прочел вот что:
«Все миллиардеры начинали ни с чего!
Ярким примером этого может служить Джонатан Джонс, который в начале своей карьеры слонялся оборванный, буквально без гроша.
Найдя однажды на улице апельсинные корки, он отправился на главную улицу и разложил их на мостовой, спрятавшись потом за углом.
Многие прохожие, наступив на корку, скользили, он их, выскакивая, поддерживал…
Один солидный господин, поддержанный им, вынул из кармана четверть доллара и дал их галантному оборванцу.
Джонс на эти деньги накупил немного дешёвого товару и, разжившись, сделался миллиардером…»

Ошеломленный, придавленный, я едва добрался до кровати и, улегшись на нее, провел ночь не смыкая глаз.
Несколько апельсинных корок и… миллиардер!
Всю ночь мне грезилась яхта в Средиземном море, дворец в Пятом Авеню и конюшня, битком набитая арабскими лошадьми.
И над всем этим ярким солнечным пятном сияла одна жалкая апельсинная корка - тот ключ, который должен открыть волшебную дверь к яхте, дворцам и лошадям.
Всю ночь я не спал, а к утру у меня созрело непоколебимое решение.
Я решил сделаться миллиардером…

Утром я отправился на работу.
Выбрав людную улицу, я разбросал на большом пространстве корки и стал выжидать счастливых случаев…
Результатом я был доволен, но меня огорчало одно: около сорока человек выразили свое мнение, что я - дурак и идиот.
Скользя и падая, каждый считал своим долгом сказать вслух:
- Какой это идиот набросал здесь апельсинных корок!
А так как корки-то набросал именно я, то самолюбие мое было очень уязвлено.
Кроме вышеприведенного, сердце мое сжималось оттого, что к концу дня моя профессия приобрела мрачную окраску…
Один старик, поскользнувшись, сломал ногу, а маленькая гимназистка вдребезги разбила свою русую головку о тротуарную тумбу!
Тут же я решил, когда дело разовьется, завести собственные каретки скорой помощи и набрать штат расторопных докторов…
Предприятие развертывалось медленным, но верным ходом.

Вчера мой трудовой день чуть не окончился трагически…
Спеша к упавшему прохожему, я поскользнулся сам о собственную корку и разбил коленную чашечку. Теперь хромаю.
Нужно будет завести сапоги с шипами.
Какой ужас: сломал руку старый генерал, и вышиб глаз, наткнувшись при падении на палку, молодой господин.

Сегодня скандал.
Полиция, заметив, что я разбрасываю корки, поймала меня и представила в участок. Господи - за что?!

Крах!
Самый ужасный, неожиданный крах всего предприятия…
Все увечные, узнавшие из газет о «разбрасывателе корок», предъявляют ко мне гражданские иски, и, кроме того, прокурор возбуждает против меня уголовное преследование!..

В тюрьме мне пришлось прочесть очень забавную книжку - сочинение Грибоедова.
Оно называется «Горе от ума», и мне особенно понравилась в нём одна фраза: «Всё врут календари»…

Аверченко




Аркадий Аверченко
ЖЕНА (отрывки из рассказа)

– Нет, ты не будешь пить это вино!
– Почему же, дорогая Катя? Один стаканчик…
– Ни за что… Тебе это вредно. Вино сокращает жизнь… Пересядь на это место!
– Зачем?
– Там окно открыто. Тебя может продуть… Я смертельно боюсь за тебя.
– Спасибо, моё счастье…
Я вынимал папиросу.
– Брось папиросу! Сейчас же брось. Разве ты забыл, что у тебя лёгкие плохие?
– Да одна папир…
– Ни крошки! Ты куда? Гулять? Нет, милостивый государь! Извольте надевать осеннее пальто. В летнем и не думайте.
Я заливался слезами и осыпал её руки поцелуями.
– Ты - Монблан доброты!
Она застенчиво смеялась…
Часто задавал я себе вопрос: Чем и когда я отблагодарю её?..
– Нашёл! - громко сказал я сам себе. – Я застрахую свою жизнь в её пользу!
И в тот же день всё было сделано.
Страховое общество выдало мне полис, который я, с радостным, восторженным лицом, преподнёс жене…
Через три дня я убедился, что полис этот и вся моя жизнь – жалкая песчинка по сравнению с тем океаном любви и заботливости, в котором я начал плавать…
– Радость моя! – ласково говорила она, смотря мне в глаза. – Ну, чего ты хочешь? Скажи… Может быть, вина хочешь?
– Да я уже пил сегодня, – нерешительно возражал я.
– Ты мало выпил… Что значит какие-то полторы бутылки? Если тебе это нравится – нелепо отказываться…
– Какова нынче погода? – спрашиваю я у жены.
– Тепло, милый. Если хочешь - можно без пальто.
– Спасибо. А что это такое - беленькое с неба падает? Неужели снег?
– Ну уж и снег! Он совсем тёплый.
Однажды я выпил стакан вина и закашлялся.
– Грудь болит, – сказал я.
– Попробуй покурить сигару, – ласково гладя меня по плечу, сказала жена. – Может, пройдёт.
Я залился слезами благодарности и бросился в её объятия.
Как тепло на любящей груди…
Женитесь, господа, женитесь.

Аверченко





Михаил Зощенко
Рассказ АРИСТОКРАТКА (коротко)

Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках.
Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой.
Гулял с ней и в театр водил. В театре-то все и вышло…
Сели в театр… Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу… Поскучал я, поскучал… Гляжу - антракт…
Она в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю:
– Ежели, - говорю, - вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.
– Мерси, - говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.
А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных…
Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.
Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.
Я говорю:
– Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
– Нет.
И берет третье.
Я говорю:
– Натощак – не много ли? Может вытошнить.
А она:
– Нет, - говорит, - мы привыкшие.
И берет четвертое.
Тут ударила мне кровь в голову.
– Ложи, - говорю, - взад!.. Ложи, - говорю, - к чертовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
– Сколько с нас за скушанные три пирожные?
– С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то.
– Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.
– Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято.
– Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят - надкус сделан, другие - нету.
А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось - народ хохочет.
А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме:
– Докушайте, - говорю, - гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
– Давай, - говорит, - я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги.
Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:
– Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с дамами.
А я говорю:
– Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.

Зощенко








Даниил Хармс
ДВЕ МИНИАТЮРЫ

Одна девочка сказала: "гвя".
Другая девочка сказала: "хфы".
Третья девочка сказала: "мбрю".
А Ермаков капусту из-под забора хряпал хряпал и хряпал.
Видно вечер уже наступал.
Мотька с гавном наигрался и спать пошел.
Моросил дождик.
Свиньи горох ели.
Рагозин в женскую баню подглядывал.
Сенька на Маньке верхом сидел.
Манька же дремать начала.
Потемнело небо. Заблистали звезды.
Под полом крысы мышку загрызли.
Спи мой мальчик и не пугайся глупых снов.
Глупые сны от желудка.
* * * * * * * * * * * * * *
– Федя, а Федя!
– Что-с?
– А вот я тебе покажу что-с!
(молчание)
– Федя, а Федя!
– В чем дело?
– Ах, ты сукин сын! Еще в чем дело спрашиваешь.
– Да что вам от меня нужно?
– Видали? Что мне от него нужно! Да я тебя мерзавца за такие слова… Я тебя так швырну что полетишь сам знаешь куда!
– Куда?
– В горшок.
(молчание)
– Федя, а Федя.
– Да что вы, тётенька, с ума сошли?
– Ах! Ах! Повтори, как ты сказал!
– Нет, не повторю.
– Ну то-то! Знай свое место! Небось! Тоже!

Хармс





Даниил Хармс
О явлениях и существованиях (коротко)

Вот бутылка с водкой, так называемый спиртуоз.
А рядом вы видите Николая Ивановича Серпухова.
Вот из бутылки поднимаются спиртуозные пары.
Поглядите как дышит носом Николай Иванович Серпухов.
Поглядите как он облизывается и как он щурится…
Но обратите внимание на то, что за спиной Николая Ивановича нет ничего… даже воздуха нет…
Этого конечно и вообразить себе невозможно.
Но на это нам плевать, нас интересует только спиртуоз и Николай Иванович Серпухов.
Вот Николай Иванович берет рукой бутылку со спиртуозом и подносит ее к своему носу…
Теперь пришло время сказать, что не только за спиной Николая Ивановича, но впереди и вообще кругом нет ничего.
Полное отсутствие всякого существования, или как острили когда-то: отсутствие всякого присутствия.
Однако давайте интересоваться только спиртуозом и Николаем Ивановичем.
Представьте себе, Николай Иванович, заглядывает во внутрь бутылки со спиртуозом, потом подносит ее к губам, запрокидывает бутылку донышком вверх и выпивает, представьте себе, весь спиртуоз.
Вот ловко! Как это он!
А мы теперь должны сказать вот что: собственно говоря, не только вокруг… а также и внутри Николая Ивановича ничего не было, ничего не существовало.
Оно конечно могло быть так, как мы только что сказали, а сам Николай Иванович мог при этом восхитительно существовать…
Но, откровенно говоря, вся штука в том, что Николай Иванович не существовал и не существует.
Вот в чем штука-то.
Вы спросите: А как же бутылка со спиртуозом.
Особенно, куда вот делся спиртуоз, если его выпил несуществующий Николай Иванович…
Только что был, а вдруг его и нет. Вот как же это так?..
Тут мы и сами теряемся в догадках. А впрочем, что же это мы говорим?
Ведь мы сказали, что как внутри, так и снаружи Николая Ивановича ничего не существует.
А раз ни внутри ни снаружи ничего не существует, то значит и бутылки не существует. Так ведь?
Но с другой стороны: если мы говорим, что ничего не существует ни изнутри, ни снаружи, то является вопрос: изнутри и снаружи чего?
Что-то, видно, все же существует? А может и не существует.
Тогда для чего же мы говорим изнутри и снаружи?
Нет, тут явно тупик.
И мы сами не знаем что сказать.
До свидания.

Хармс





О.Генри (по рассказу «Воробьи на Мэдисон-сквере»)


Молодому человеку в стесненных обстоятельствах, если он приехал в Нью-Йорк, чтобы стать писателем, требуется сделать только одно.
Надо прямиком отправиться на Мэдисон-сквер, написать очерк о здешних воробьях и за пятнадцать долларов продать его редакции «Сан».
Я не могу припомнить ни одного рассказа о молодом литераторе из провинции, приехавшем в великий город, в котором герой не начал бы именно с этого.
Многие годы читал я про этот обычай, прежде чем приехал в Нью-Йорк…
Я остановился в каком-то скромном пансиончике и на другое утро, в час, когда едва просыпаются воробьи, уже сидел на скамье в Мэдисон-сквере.
И тотчас меня посетило вдохновение.
Звонкие голоса этих веселых пичужек словно задавали тон чудесной, светлой, причудливой песне надежды, радости и любви к ближнему.
Сердца этих крохотных созданий, как и мое сердце, звучали в лад лесам и полям…
Два часа кряду карандаш мой без роздыха бегал по листкам блокнота.
Потом я сократил написанное вдвое и свеженькое, с пылу с жару, отослал почтой в «Сан».
Назавтра я поднялся чуть свет и потратил два цента из своих капиталов на газету.
Если и было в ней слово «воробей», мне не удалось его отыскать.
Три часа спустя почтальон принес мне большой конверт, в котором находились моя рукопись и листок, на котором было написано: «Редакция «Сан» возвращает с благодарностью».
Я пошел все в тот же сквер и сел на скамью…
Рядом со мной осторожно уселся некто давным-давно не бритый и не стриженный, и с премерзкой физиономией.
- Послушай, - забормотал он, - ты не выдашь мне гривенник? Я бы выпил чашку кофе.
- Я и сам оскудел, приятель, - отвечал я.
- Что же это тебя разорило - выпивка?
- Птички, - свирепо ответил я. - Певуны с коричневым горлышком, которые среди городской пыли и шума распевают над ухом усталого труженика про бодрость и надежду. Да, сэр, птички!
С этими словами я подобрал валявшийся подле скамейки сук и изо всей силы швырнул его в сборище воробьев на лужайке.
С пронзительным писком стая взлетела на деревья, но двое остались лежать в траве.
Мой сосед мигом перепрыгнул через скамью, схватил их и поспешно засунул в карман.
- Найдется у тебя бумажка разжечь огонь? - сказал он.
Я достал рукопись моего рассказа…
Через десять минут мы держали над пляшущим огнем по насаженному на палочку воробью…

О.Генри





О.Генри (по рассказу «Октябрь и июнь»)

Капитан мрачно посмотрел на свою шпагу, висевшую на стене…
Сидя в своей тихой комнате, он держал в руке письмо, которое только что получил от неё
Он перечёл фатальные строки:
«Отклоняя честь, которую вы оказали мне, предложив быть вашей женой, я чувствую, что должна высказаться откровенно.
Причины - большая разница в наших годах.
Вы мне очень, очень нравитесь, но я уверена, что брак наш не был бы счастливым»
Капитан вздохнул… Правда, между ними - большая разница в летах.
Но он был крепок и вынослив. У него были положение и богатство.
Неужели же его любовь, его нежные заботы, те преимущества, которые он может дать ей, не заставят её забыть о разнице лет?..
Капитан был человеком быстрых действий.
Он сел в поезд, идущий в Теннесси, где она жила…
Теодора сидела на ступенях красивого дома и наслаждалась летними сумерками…
- Я не ожидала вас, - сказала она, - разве вы не получили моего письма?
- Получил, - ответил капитан, - потому-то и приехал! Послушайте, Тео, обдумайте, пожалуйста еще раз ваш ответ.
- Нет, нет, - сказала она, решительно покачав головой, - об этом не может быть и речи. Мой возраст и ваш… но не заставляйте меня повторять все снова.
Капитан немного покраснел сквозь бронзу своего лица.
Судьба и Время сыграли с ним скверную штуку…
- Не принимайте этого так близко к сердцу, - мягко сказала она. - Всё делается к лучшему. Когда-нибудь вы будете рады, что не женились на мне. Подумайте только! - какие у нас с вами будут разные вкусы через несколько лет! Одному захочется по вечерам сидеть у камина… тогда как другого страстно будут манить театры, балы… Нет, дорогой друг!..
Капитан проиграл битву…
И на следующий вечер снова находился в своей комнате, где на стене висела его шпага.
Он одевался к обеду и в то же время задумчиво разговаривал сам с собой:
- Честное слово, мне кажется, что Тео в конце концов права. Нельзя отрицать, что она очаровательна, но ей должно быть лет двадцать восемь, по самому пристрастному счету.

Видите ли, - капитану было всего девятнадцать лет, и шпага его никогда не вынималась из ножен, кроме как на ученье…

О Генри






О. ГЕНРИ
НЕГОДНОЕ ПРАВИЛО (отрывки из рассказа)

Я всегда был убежден, что женщина - вовсе не загадка…
Представление о женщине как о некоем загадочном существе внушили доверчивому человечеству сами женщины.
Прав я или нет - увидим…

Айлин была дочерью старика Хинкла и красавицей…
Первым ее обожателем был Брайан Джекс… Вторым моим соперником был Бэд Кэннингам… Третьего звали Винсент С. Вэзи…
Когда деловая жизнь замирала все мы приходили «с визитом» к мисс Хинкл.
Айлин была девушкой со взглядами…
ОНА НЕНАВИДЕЛА ЛЕСТЬ
«Искренность и прямота в речах и поступках, - говорила она, - вот лучшие украшения как для женщины, так и для мужчины.
Если она когда-нибудь полюбит, то лишь человека, обладающего этими качествами.
Говорите мне просто и откровенно, что вы думаете, и мы все будем наилучшими друзьями. А теперь… я вам спою и поиграю»
Разумеется, мы выражали ей нашу радость и признательность, но… когда мы слушали ее рулады и трели, нам казалось, что это булькает белье, которое кипятится в чугунном котле…
Подумайте, как красива она была, если эти звуки казались нам музыкой!..

«Мистер Кэннингам, - сказала однажды Айлин со своей ослепительной улыбкой, - скажите искренно, что вы думаете о моем голосе? Честно и откровенно, вы ведь знаете, что я всегда этого хочу»
«Правду говоря, мисс Айлин, голосу-то у вас не больше, чем у зайца, - писк один. Понятно, мы все с удовольствием слушаем вас: вид у вас, когда вы сидите за роялем, такой же приятный, как и с лица. Но насчет того, чтобы петь, - нет, это не пение»
«А вы что думаете, мистер Джекс?» - спросила она затем.
«Мое мнение, - сказал Джекс, - что вы - не первоклассная примадонна. В остальном вы можете сто очков вперед дать всем певицам столичной оперы, вместе взятым, - в смысле наружности, конечно… Но голос-то у вас прихрамывает»
Выслушав критику Джекса, Айлин весело рассмеялась и перевела взгляд на меня.
Признаюсь, я слегка струхнул. Ведь искренность тоже хороша до известного предела. Быть может, я даже немного слукавил, произнося свой приговор; но все-таки я остался в лагере критиков.
«Я не большой знаток музыки, - сказал я, - но, откровенно говоря, не могу особенно похвалить голос, который вам дала природа. Про хорошую певицу обыкновенно говорят, что она поет, как птица. Но птицы бывают разные. Я сказал бы, что ваш голос напоминает мне голос дрозда: он горловой и не сильный, не отличается ни разнообразием, ни большим диапазоном; но все-таки он у вас… э-э… в своем роде очень… э-э… приятный…»
- Благодарю вас, мистер Гаррис, - перебила меня мисс Хинкл, - я знала, что могу положиться на вашу искренность и прямоту.
И тут… Винсент С. Вэзи поправил одну из своих белоснежных манжет и разразился не потоком, а целым водопадом красноречия.
Память изменяет мне, поэтому я не могу подробно воспроизвести мастерской панегирик, который он посвятил этому бесценному сокровищу, дарованному небесами, - голосу мисс Хинкл.
Вэзи сосчитал по своим белым пальцам всех выдающихся оперных певиц, и доказал как дважды два, что все они бездарны…
Он согласился, точно нехотя, что у Дженни Линд есть нотки две-три в ее верхнем регистре, которых еще не успела приобрести мисс Хинкл, но… ведь это достигается учением и практикой!
А в заключение он торжественно предсказал блестящую артистическую карьеру для «будущей звезды Юго-Запада», ибо ей не найти равной во всех анналах истории музыки…
Когда мы стали прощаться, Айлин, как обычно, тепло и сердечно пожала всем нам руки, обольстительно улыбнулась и пригласила заходить.
Незаметно было, чтобы она отдавала кому-нибудь предпочтение…

Прошло четыре дня, за которые не случилось ничего, о чем стоило бы упомянуть.
На пятый день мы вошли под навес, собираясь поужинать.
«Где Айлин?» - спросили мы у старика Хинкла.
«Видите ли, джентльмены, - ответил он, - эта фантазия пришла ей в голову неожиданно… Она уехала в Бостон, в корс… в консерваторию, на четыре года, учиться пению. А теперь разрешите мне пройти - кофе-то горячий, а пальцы у меня нежные»

В этот вечер мы вчетвером сидели на платформе, болтая ногами.
Мы беседовали, а собаки лаяли на луну, которая всходила, напоминая размерами не то пятицентовую монету, не то бочонок с мукой.
А беседовали мы о том, что лучше - ГОВОРИТЬ ЖЕНЩИНЕ ПРАВДУ или ЛГАТЬ ЕЙ?
Но мы все тогда были еще молоды, и потому не пришли ни к какому заключению.

О.Генри




О.ГЕНРИ
МАЯТНИК (рассказ с сокращениями)

…Джон медленно шел к своей квартире.
Медленно, потому что в лексиконе его повседневной жизни не было слов «а вдруг?»
Никакие сюрпризы не ожидают человека, который два года как женат и живет в дешевой квартире.
По дороге Джон Перкинс рисовал себе конец скучного дня:
Кэти встретит его у дверей поцелуем, пахнущим кремом и тянучками.
Он снимет пальто, сядет на жесткую, как асфальт, кушетку и прочтет в вечерней газете о русских и японцах, убитых смертоносным линотипом…
…Джон Перкинс знал, что все будет именно так.
И еще он знал, что в четверть девятого он потянется за шляпой, а жена его произнесет раздраженным тоном:
- Куда это вы, Джон Перкинс, хотела бы я знать?
- Думаю заглянуть к Мак-Клоски, - ответит он, - сыграть партию-другую с приятелями.
За последнее время это вошло у него в привычку…
Но в этот вечер Джон Перкинс, войдя к себе, обнаружил поразительное нарушение повседневной рутины.
Кэти не встретила его в прихожей своим сердечным аптечным поцелуем.
В квартире царил зловещий беспорядок. Вещи Кэти были раскиданы повсюду…
На видном месте висела сложенная бумажка. Это была записка от Кэти:
«Дорогой Джон, только что получила телеграмму, что мама очень больна.
Еду поездом четыре тридцать… Завтра напишу. Тороплюсь. Кэти».
Джон с озадаченным видом перечитал записку.
Неизменный порядок его жизни был нарушен, и это ошеломило его…
и странное, тоскливое чувство наполнило его сердце…
Он никогда не задумывался о том, чем была бы его жизнь без Кэти.
Она так растворилась в его существовании, что стала как воздух, которым он дышал, - необходимой, но почти незаметной.
Теперь она внезапно ушла, скрылась, исчезла, будто ее никогда и не было…
Джон Перкинс не привык анализировать свои чувства.
Но, сидя в покинутой Кэти гостиной, он безошибочно угадал, почему ему так нехорошо.
Он понял, что Кэти необходима для его СЧАСТЬЯ.
Его чувство к ней, убаюканное монотонным бытом, разом пробудилось от сознания, что ее нет…
«Ну и дубина же я, - размышлял Джон Перкинс. - Как я обращаюсь с Кэти?
Каждый вечер играю на бильярде и выпиваю с дружками, вместо того чтобы посидеть с ней дома.
Бедная девочка всегда одна, без всяких развлечений, а я так себя веду!
Джон Перкинс, ты последний негодяй. Но я постараюсь загладить свою вину.
Я буду водить мою девочку в театр, развлекать ее.
И немедленно покончу с Мак-Клоски и всей этой шайкой».
Справа от Джона Перкинса стоял стул. На спинке его висела голубая блузка Кэти.
Она еще сохраняла подобие ее очертаний.
Слёзы - да, СЛЁЗЫ - выступили на глазах у Джона Перкинса - Зачем жить, когда её нет?..

Дверь отворилась. Кэти вошла в комнату с маленьким саквояжем в руке.
Джон бессмысленно уставился на нее.
- Фу, как я рада, что вернулась, - сказала Кэти. - Мама, оказывается, не так уж больна.
Я и вернулась со следующим поездом. До смерти хочется кофе…

Джон Перкинс посмотрел на часы. Было четверть девятого. Он взял шляпу и пошел к двери.
- Куда это вы, Джон Перкинс, хотела бы я знать? - спросила Кэти раздраженным тоном.
- Думаю заглянуть к Мак-Клоски, - ответил Джон, - сыграть партию-другую с приятелями.

О.Генри






ЯБЛОКО рассказ О' Генри

Юноша держал в руке круглое, румяное, до приторности сладкое яблоко.
- Съешь его, - сказал Дух. - Это - яблоко Жизни.
- Я не хочу его, - сказал юноша, и отбросил яблоко далеко от себя. - Я хочу успеха. Я хочу славы, богатства, власти…
- Тогда идем, - сказал Дух.
Они пошли рука об руку по крутым каменистым тропинкам.
Солнце жгло, мочил дождь, окутывали горные туманы и снег падал, такой прекрасный и предательски мягкий, скрывая тропу, по которой они карабкались вверх.
Быстро летело время и золотые кудри юноши приняли белую окраску снега.
Его стан согнулся от вечного карабканья вверх, рука его ослабела, и голос стал высоким и дрожащим.
Дух не изменился, и на его лице была непроницаемая улыбка мудрости.
Они достигли наконец высочайшей вершины.
Старик, который некогда был юношей, сказал, обращаясь к Духу:
- Дай мне яблоко Успеха. Я взошел на вершины, на которых оно растет, и оно принадлежит мне. Но поторопись, потому что странная мгла заволакивает мои глаза.
Дух протянул ему яблоко - круглое, румяное, прекрасное на вид.
Старик откусил от него и увидел, что оно сгнило внутри и обратилось в пыль.
- Что это? - спросил он.
- Это было когда-то яблоком Жизни, - сказал Дух. - Теперь это яблоко Успеха.





ИЛЬФ и ПЕТРОВ
ЧЕСТНОСТЬ

Когда гражданин Удобников шел по своему личному делу в пивную, на него сверху свалилось пальто с песьим воротником.
Удобников посмотрел на пальто, потом на небо, и наконец взор его остановился на большом доме, усеянном множеством окон и балконов.
– Не иначе как пальто с этажа свалилось, – совершенно правильно сообразил гражданин Удобников.
Но с какого этажа, с какого балкона свалилось пальто – понять было невозможно…
И он начал обход квартир…
– Пардон, – сказал он в квартире № 3. – Не ваше ли пальтишко?.. Не ваше? Жаль, жаль!..
– Ведь вот, граждане, – разглагольствовал он в квартире № 12. – Я-то ведь мог пальто унести. А не унес!… Почему? Честность! Справедливость! Свое не отдам и чужое не возьму…
И чем выше он поднимался, тем теплее становилось у него на душе. Его умиляло собственное бескорыстие.
И вот наконец наступила торжественная минута. В квартире № 29 пальто опознали. Хозяин пальто, пораженный, как видно, добропорядочностью Удобникова, с минуту молчал, а потом зарыдал от счастья.
– Господи, – произнес он сквозь слезы. – Есть еще честные люди!
– Не без того, имеются, – скромно сказал Удобников. – Мог я, конечно, шубенку вашу унести. Но не унес! А почему? Честность заела. Что шуба! Да если б вы бриллиант или деньги обронили, разве я б не принес? Принес бы!
Дети окружили Удобникова, восклицая:
– Честный дядя пришел!
И пели хором:
На тебя, наш честный дядя,
Мы должны учиться, глядя.
Потом вышла хозяйка и застенчиво пригласила Удобникова к столу.
– Выпьем по стопке, – сказал хозяин
– Простите, не употребляю, – ответил Удобников. – Чаю разве стакашек!
И он пил чай, и говорил о своей честности, и наслаждался собственной добродетелью…

Так было бы, если бы гражданин Удобников действительно отдал упавшее на него пальто.
Но пальто он унес, продал и, сидя пьяный в пивной, придумывал всю эту трогательную историю.
И слезы катились по его лицу, которое могло бы быть честным.

Влас Дорошевич
СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ (отрывок)

Иван Петрович, отставной полковник и большой добряк, закурил толстейшую папиросу и воскликнул:
- Чтоб чёрт меня взял, если я когда-нибудь забуду эту ночь! При воспоминании о ней до сих пор мороз подирает по коже.
Мы придвинулись поближе к столу.
- Я ехал, чёрт меня знает зачем, по железной дороге. За окном выла вьюга.
Нас было двое в вагоне: я и какой-то молчаливый пассажир… От скуки я задремал.
Чёрт меня знает, сколько времени я спал, но только, когда проснулся, было тихо, как в могиле. Мы не двигались.
Я взглянул в окно. Сплошная белая стена снегу, вплотную прилипшая к стеклу. Дверь занесена.
Мы погребены в сугробе вдвоём с моим спутником. Я оглянулся на него.
- Занос! - крикнул я.
- Да, занос! - преспокойно ответил он.
- Но ведь можно погибнуть в этом дьявольском ящике под сугробом снега.
- Не думаю. Недели через две нас отроют!
- Но ведь мы до тех пор умрём с голоду!
Он преспокойно отвечал:
- Нет. По крайней мере, что касается до меня. Когда мне станет невтерпёж, я вас съем.
- То есть как?
- Для меня это совершенно привычное дело. Я людоед.
- Такие шутки неуместны, милостивый государь!
- Да я вовсе и не думаю шутить. Я вас съем.
И он даже облизнулся, глядя на меня.
- Мне кажется, вы будете недурны на вкус. Сначала я съем у вас почки. Признаться, давно не ел почек…
Впрочем, бросим этот разговор. А то у меня разыгрывается аппетит. Я могу начать есть сейчас же, и тогда мне вас не хватит на две недели.
Я старался говорить как можно вежливее.
- Где же вы приобрели… такую странную замашку?
- Есть вашего брата? У дагомейского короля Беганзина, милейший. У него. Отличная кухня.
Уберите ваши ноги! Ваши ноги мешают мне рассказывать. Глядя на ваши ноги, мне ужасно хочется ножек фри.
Я сел по-турецки, свернув ноги калачиком…
Он облизнулся, глядя на мои руки.
Я надел перчатки.
- Благодаря людоедству, я сделал даже отличную карьеру
- Благодаря людоед…
- Не раскрывайте так широко рот. Я вижу ваш язык!.. Да-с, сделал карьеру! Это очень просто.
Когда мне хотелось повышения, я заманивал товарища, чьё место хотел получить, к себе в гости и съедал его.
Пока я делал карьеру, из нашего отделения пропало три столоначальника, два экзекутора, один начальник отделения и один писец.
Впрочем, последнего я съел не для карьеры, а просто потому, что он скверно писал.
Теперь мне хочется перевестись в N-ск, и я еду туда. Думаю съесть начальника департамента. И вдруг этакая неприятная задержка!
Впрочем, - добавил он, облизнувшись, - вы скрасите моё одиночество. Вы мне, чёрт возьми, нравитесь!
Я съем вас только тогда, когда мне будет невтерпёж! Но пока вы должны рассказывать мне смешные анекдоты…
Вы понимаете моё положение?!
Я забился в угол вагона и два дня не смыкал глаз.
И в это время я ещё должен был ему рассказывать смешные истории, чтоб он непременно держался за бока от хохота.
Так прошло двое суток, на третьи…
Мы ещё ближе придвинулись к столу:
- Ну, и что же?
Полковник оглянул нас презрительным взглядом, в котором можно было прочитать: «Эх, вы, щенята!»
и, глубоко вздохнув, закончил свой рассказ:
- Голод не тётка!.. На третий день он меня съел!

Влас Дорошевич

[1..22]


Папки